Живи. Я здесь

Живи. Я здесь

10.11.2026 22:51

Рейтинг: 0,00 (0)

Поэт: Дмитрий Штурман

Серия стихов: Поэзия и проза

Памяти моих дедушки и бабушки посвящается

Снаряд ударил в бруствер. Окоп завалило удушливой пылью. Майор Кныш задохнулся, отплевался от хрустящей на зубах земли и пальцем протёр закопчённые стёкла бинокля. Сквозь серую муть на горизонте он разглядел шесть угловатых коробок. Четвёртая атака за сутки.
На высоте осталось четверо: он сам, связной Гришка, наводчик Коля и Степан у затвора. Позади — развороченная позиция, гора стреляных гильз и двое суток сплошного гула. Сорокопятка уцелела чудом, глубоко зарывшись сошниками в грунт.
— Коля, к панораме, — хрипнул майор. — Подпускай на триста. Бей в борта.
Степан загнал снаряд. Выстрел — короткий, резкий. Клиновой затвор лязгнул, выбросив стреляную гильзу. Головной танк дёрнулся, завертелся на месте с разорванной гусеницей, и из его кормы повалил густой дым.
Восьмой. Остальные бронемашины ушли обратно в низину. Стало тихо.
Бойцы сползли на дно траншеи. Кныш залез в карман френча, нащупал крошащуюся махорку. Пальцы дрожали, затылок ломило — в висках опять застучало. Напоминала о себе старая контузия.
Гришка, парень из-под Омска, сделал глоток из грязной, мятой фляги. Вода сильно пахла железом.
— Товарищ майор, дышать нечем, — он вытер рот кулаком. — Мать писала, дома подснежники пошли… Как думаете, пробьются наши? Или всё?
— Пробьются, — отрезал Кныш. — Раз высоту держим, дорогу они не взяли. Работай, Гриша.
Коля, челябинский детдомовец, сплюнул тёмную слюну и толкнул парня в бок:
— Хорош скулить, омич. Слышал, как он хрустнул? Восемь штук на четверых. Живы будем — к орденам представят.
— Если будем, — глухо бросил Степан. Он обтирал ветошью латунные гильзы, аккуратно выстраивая их на брезенте. — Пятнадцать бронебойных осталось. Осколочными ты его только поцарапаешь. Чем воевать будешь, когда кончатся?
— Да хоть матом! — огрызнулся Коля, не отрываясь от прицела. — Пушка дышит, затвор ходит. Пока патроны есть — не пройдут. Не каркай, ветошью гильзы обтирай лучше, чтоб в патроннике не раздувало.
Глаза разъедало от горького дыма. На секунду майору вспомнилось детство под Луганском. Гнилая лебеда, беспросветный голод. Отец-кузнец умер от чахотки ещё в девятнадцатом. Мать тянула семерых, деля на всех единственную чёрную краюху. Она тогда твердила одно: рассчитывай, Лёня, только на себя.
Потом были четыре курса электротехнического института. В тридцать пятом из-за нужды пришлось уйти в артиллерийское училище. Сухая баллистика таблиц, жёсткая курсантская дисциплина. Для Кныша артиллерия всегда была точным математическим расчётом. Но в этот разбитый окоп его, командира дивизиона, отрезав от штаба, пригнал немецкий прорыв. Пришлось самому встать к орудию.
— Товарищ майор, а дома… ждёт кто? — тихо спросил Гришка, глядя на свои разбитые обмотки. — Я за мать боюсь. Пропадёт одна, если что.
В затылке бешено застучало. Накатила дурнота, возвращая командира в сорок второй год.
Гул «Юнкерсов». Леонид бежит по настилу батареи, орёт: «Огонь по ведущему!» Белая вспышка под ногами. Удар в грудь вышибает воздух, швыряет на станину. Звуки мгновенно исчезли, остался только тонкий, сводящий с ума писк. Чёрная глухота.
Потом — белый потолок госпиталя. Тошнота. Он пытается сказать слово, но изо рта летит лишь невнятное мычание. Руки крупно, неуправляемо трясутся.
После госпиталя дали короткий отпуск. Он вернулся в квартиру неожиданно, тихо открыл дверь своим ключом. Из кухни доносились голоса. Вера пила чай с подругой:
— Да какой он теперь муж, Нин? Мычит, заикается, ложку до рта донести не может. Мне жить надо, а не с калекой нянчиться.
Леонид постоял в тёмном коридоре. На кухню заходить не стал. Молча забрал чемодан, притворил дверь и ушёл на вокзал. Обратно на фронт.
Позже, когда после очередной контузии его снова положили во фронтовой госпиталь, появилась Раиса. Она сидела у койки ночами, крепко держала за дрожащие пальцы. Заново учила произносить звуки. Кормила с ложки бульоном, когда его выворачивало наизнанку от боли. Рая не испугалась его судорог. В её измученных карих глазах светилась упрямая, злая сила человека, который тоже хлебнул горя.
Длинными ночами она шёпотом рассказывала про жизнь в Уфе. Мать умерла, едва Рае исполнился год. Поговаривали, что её отравила близкая подруга, имевшая планы на её отца. Теперь, при мачехе, её жизнь превратилась в ад...
Та родила двоих сыновей, а старшую дочь задвинули в угол. Старый жёсткий сундук вместо кровати, объедки, варёная картофельная шелуха. В тридцать третьем и вовсе приходилось побираться. После восьмилетки она сбежала на фельдшерские курсы, окончила их и, приписав себе два года, ушла добровольцем на фронт.
Леонид бережно называл её Милой — за редкую, тихую кротость. Уходя из госпиталя, пообещал: «Я вернусь, Мила. Жди». Она и ждала. Теперь её медсанбат стоял всего в двенадцати километрах к востоку, за увалами. Неделю назад проезжавший снабженец передал от неё записку на обрывке обёртки. Три слова карандашом: «Живи. Я здесь». Двенадцать километров — полчаса хода для грузовика. Или вечность, если немец перережет дорогу у высоты.
Воспоминания оборвались резко. Из низины, где только что царила тишина, снова донёсся надрывный, тяжёлый гул железа.
— Товарищ майор! — Гришка сильно дёрнул его за край френча. — Идут! Из балки выползают!
Едкий запах махорки мгновенно перебило пороховым гаром. Кныш судорожно глотнул воздух, тряхнул головой, сбрасывая морок, и снова прижал к глазам бинокль. Из сизой лощины, надрывно воя моторами, выкатывались пять серых немецких танков.
— Танки! Опять лезут, — Степан мотнул головой в сторону низины. Лицо его потемнело. — К бою, хлопцы.
Машины шли уступом, ходко, без пехоты. Были уверены, что на высоте никого не осталось.
— Ну, Челябинск… — Коля прильнул к панораме. От недавней наглости не осталось и следа. — Посмотрим, кто кого. Стёпа, снаряд!
— К орудию! — приказал Кныш. — Не торопись. Бить только в упор.
Головной танк поймали на подъёме — бронебойный прошил стык башни, намертво заклинив её. Но второй немец успел довернуть ствол. Оглушительный удар швырнул майора на дно окопа, засыпав сухой глиной.
Когда дым немного сдуло, Кныш увидел Колю. Наводчик лежал навзничь, уставившись в пустое небо мёртвыми глазами. Степан сидел рядом, судорожно зажимая окровавленное плечо. Майор сам прыгнул к прицелу. Поймал в перекрестие серый борт — вражеская машина уже лезла гусеницами на бруствер. Навёлся, ударил по спусковому рычагу.
Отдача жёстко толкнула в плечо. Танк замер в десяти метрах, из его моторного отсека вырвалось жирное чёрное пламя.
Остальные три машины выверяли дистанцию.
— Идут, — Степан бросил ветошь и до упора вогнал в казённик один из оставшихся снарядов. Лязг металла прозвучал как приговор.
Кныш прирос к панораме, ловя в прицел ведущий «пазик». С его лба сквозь копоть текли светлые струйки пота.
— Пятьсот... Четыреста... — сквозь зубы считал майор. — Триста...
Гулкий хлопок — орудие резко прыгнуло назад, дымящаяся гильза со звоном отлетела под ноги на дно окопа. Танк вильнул в сторону и замер, уткнувшись носом в дорожную канаву.
— Есть! — крикнул Гришка, но его голос потонул в ответном грохоте.
Земля вокруг высоты вздыбилась. Немецкие машины ударили разом. Осколки с визгом прошлись по щиту пушки. Кныш, не обращая внимания на свист металла, крутанул маховик. Второго наводчика не было, приходилось делать всё самому.
— Давай! — рявкнул он Степану.
Второй бронебойный ушёл в завесу копоти. Ещё одна машина задымила, теряя ход. Но последний танк уже выходил на прямую наводку. Расстояние сократилось до двухсот метров. К грохоту орудий добавился плотный треск пулемётов — пули защёлкали по щитку сорокопятки.
Третий выстрел увяз в лобовой броне, не причинив ей вреда.
— Рикошет! — хрипел Степан, загоняя четвёртый. — Командир, по гусеницам бери! Разувай его!
Четвёртый снаряд разорвал трак. Танк развернуло боком, но он продолжал огрызаться огнём. Прямо перед бруствером грохнул фугас. Воздушная волна швырнула Степана на дно траншеи. Сорокопятку повело в сторону — левое колесо разлетелось в щепки, пушка грузно осела на бок.
Кныш, шатаясь, поднялся. Из ушей текла кровь, в голове выл сплошной гудок. Чуть поодаль, прижав руки к животу, тихо скулил раненый Гришка. Степан, кашляя кровью, уже полз на коленях к последнему снаряду. Пальцы, чёрные от нагара, скользили по холодному металлу гильзы.
Подбитый, но ещё живой танк вращался на одной гусенице всего в сотне метров от них, разворачивая башню прямо на расстрелянную позицию.
— Товарищ майор... помогите... — прохрипел Степан, пытаясь приподнять станину заваленной пушки.
Кныш молча шагнул к орудию, упёрся плечом в горячий щит. Напрягся так, что в глазах потемнело, а жилы на шее едва не лопались. Сорокопятка, скрипя изуродованными механизмами, приподнялась.
— Лови его, Стёпа! — сквозь хрип крикнул Кныш.
Степан навёл орудие прямо в серый борт. До машины оставалось шагов сорок. Он рванул спусковой шнур.
Последний короткий выстрел слился в один сплошной грохот с выстрелом танкового орудия. Высоту накрыло взрывной волной.
Через час из низины выскочили «тридцатьчетвёрки» с красными звёздами на башнях. Свои. Окружение прорвали. Подбежавшие санитары спешно грузили на носилки тяжелораненых Гришку и Степана.
Майор Кныш один сидел на дне разбитого окопа среди пустых гильз. Он медленно откинулся спиной на жёсткую окопную глину. Достал из нагрудного кармана френча завёрнутую в чистую марлю записку Милы. Провёл пальцем по неровным карандашным буквам: «Живи. Я здесь».
Всего двенадцать километров к востоку. Он выстоял.
Майор аккуратно убрал листок обратно в карман и впервые за двое суток разрешил себе закрыть глаза.

© Copyright: Дмитрий Штурман